Макс 509 (chyyr) wrote,
Макс 509
chyyr

Category:
  • Mood:

"Агрессия" Конрада Лоренца.

Читаю замечательного австрийкого этолога Конрада Лоренца.
Книга называется Агрессия(так называемое "зло"), и посвящена - понятно чему:)


Впрочем, Лоренц не прочь отвлечься и на смежные вопросы. Так, пятая глава ("Привычка, церемония и волшебство") посвящена обычаям и правилам приличия - у животных вообще и людей в частности. Не удержался не привести две цитаты. Одна - о "суеверной" гусыне Мартине, вторая - о "неподобающем" общении людей разных культур.



В то время основным моим занятием было изучение молодой серой
гусыни, которую я воспитывал, начиная с яйца, так что ей пришлось перенести
на мою персону все поведение, какое в нормальных условиях относилось бы к ее
родителям. Об этом замечательном процессе, который мы называем
запечатленном, и о самой гусыне Мартине подробно рассказано в одной из моих
прежних книг. Мартина в самом раннем детстве приобрела одну твердую
привычку. Когда в недельном возрасте она была уже вполне в состоянии
взбираться по лестнице, я попробовал не нести ее к себе в спальню на руках,
как это бывало каждый вечер до того, а заманить, чтобы она шла сама. Серые
гуси плохо реагируют на любое прикосновение, пугаются, так что по
возможности лучше их от этого беречь. В холле нашего альтенбергского дома
справа от центральной двери начинается лестница, ведущая на верхний этаж.
Напротив двери -- очень большое окно. И вот, когда Мартина, послушно следуя
за мной по пятам, вошла в это помещение, -- она испугалась непривычной
обстановки и устремилась к свету, как это всегда делают испуганные птицы;
иными словами, она прямо от двери побежала к окну, мимо меня, а я уже стоял
на первой ступеньке лестницы. У окна она задержалась на пару секунд, пока не
успокоилась, а затем снова пошла следом -- ко мне на лестницу и за мной
наверх. То же повторилось и на следующий вечер, но на этот раз ее путь к
окну оказался несколько короче, и время, за которое она успокоилась, тоже
заметно сократилось. В последующие дни этот процесс продолжался: полностью
исчезла задержка у окна, а также и впечатление, что гусыня вообще чего-то
пугается. Проход к окну все больше приобретал характер привычки, -- и
выглядело прямо-таки комично, когда Мартина решительным шагом подбегала к
окну, там без задержки разворачивалась, так же решительно бежала назад к
лестнице и принималась взбираться на нее. Привычный проход к окну становился
все короче, а от поворота на 180o оставался поворот на все меньший угол.
Прошел год -- и от всего того пути остался лишь один прямой угол: вместо
того чтобы прямо от двери подниматься на первую ступеньку лестницы у ее
правого края, Мартина проходила вдоль ступеньки до левого края и там, резко
повернув вправо, начинала подъем.
В это время случилось, что однажды вечером я забыл впустить Мартину в
дом и проводить ее в свою комнату; а когда наконец вспомнил о ней, наступили
уже глубокие сумерки. Я заторопился к двери, и едва приоткрыл ее -- гусыня в
страхе и спешке протиснулась в дом через щель в двери, затем у меня между
ногами и, против своего обыкновения, бросилась к лестнице впереди меня. А
затем она сделала нечто такое, что тем более шло вразрез с ее привычкой: она
уклонилась от своего обычного пути и выбрала кратчайший, т.е. взобралась на
первую ступеньку с ближней, правой стороны и начала подниматься наверх,
срезая закругление лестницы. Но тут произошло нечто поистине потрясающее:
добравшись до пятой ступеньки, она вдруг остановилась, вытянула шею и
расправила крылья для полета, как это делают дикие гуси при сильном испуге.
Кроме того она издала предупреждающий крик и едва не взлетела. Затем, чуть
помедлив, повернула назад, торопливо спустилась обратно вниз, очень
старательно, словно выполняя чрезвычайно важную обязанность, пробежала свой
давнишний дальний путь к самому окну и обратно, снова подошла к лестнице --
на этот раз "по уставу", к самому левому краю, -- и стала взбираться наверх.
Добравшись снова до пятой ступеньки, она остановилась, огляделась, затем
отряхнулась и произвела движение приветствия. Эти последние действия всегда
наблюдаются у серых гусей, когда пережитый испуг уступает место успокоению.
Я едва верил своим глазам. У меня не было никаких сомнений по поводу
интерпретации этого происшествия: привычка превратилась в обычай, который
гусыня не могла нарушить без страха.

***

Значительная часть привычек, определяемых хорошими манерами,
представляет собой ритуализованное в культуре утрирование жестов покорности,
большинство из которых, вероятно, восходит к филогенетически
ритуализованному поведению, имевшему тот же смысл. Местные понятия о хороших
манерах в различных культурных подгруппах требуют количественно различного
подчеркивания этих выразительных движений. Хорошим примером может послужить
жест, обозначающий внимание к собеседнику, который состоит в том, что
слушатель вытягивает шею и одновременно поварачивает голову, подчеркнуто
"подставляя ухо" говорящему. Это движение выражает готовность внимательно
слушать и, в случае надобности, повиноваться. В учтивых манерах некоторых
азиатских культур этот жест очень сильно утрирован; в Австрии это один из
самых распространенных жестов вежливости, особенно у женщин из хороших
семей, в других же центральноевропейских странах он, по-видимому,
распространен меньше. В некоторых областях северной Германии он сведен к
минимуму или вовсе отсутствует; в здешней культуре считается корректным и
учтивым, чтобы слушатель держал голову ровно и смотрел говорящему прямо в
лицо, как это требуется от солдата, получающего приказ. Когда я приехал из
Вены в Кенигсберг, -- а между этими городами разница, о которой идет речь,
особенно велика, -- прошло довольно много времени, прежде чем я привык к
жесту вежливого внимания, принятому у восточнопрусских дам. Я ожидал от
женщины, с которой разговаривал, что она хоть слегка отклонит голову, и
потому -- когда она сидела очень прямо и смотрела мне прямо в лицо -- не мог
отделаться от мысли, что говорю что-то неподобающее.
Разумеется, значение таких жестов учтивости определяется исключительно
соглашением между передатчиком и приемником в одной и той же системе связи.
При общении культур, в которых эти соглашения различны, неизбежно возникают
недоразумения.
Если измерять жест японца, "подставляющего ухо", восточнопрусским
масштабом, то его можно расценить как проявление жалкого раболепия; на
японца же вежлиое внимание прусской дамы произведет впечатление непримиримой
враждебности.
Даже очень небольшие различия в соглашениях этого рода могут вызывать
неправильное истолкование культурно-ритуализованных выразительных движений.
Англичане или немцы часто считают южан "ненадежными" только потому, что
истолковывают их утрированные жесты дружелюбия в соответствии со своим
собственным соглашением и ожидают от них гораздо большего, чем стояло за
этими жестами в действительности. Непопулярность северных немцев, особенно
из Пруссии, в южных странах часто бывает основана на обратном недоразумении.
В хорошем американском обществе я наверняка часто казался грубым просто
потому, что мне бывало трудно улыбаться так часто, как это предписывают
американские манеры.
Несомненно, что эти мелкие недоразумения весьма способствуют взаимной
неприязни разных культурных групп. Человек, неправильно понявший -- как это
описано выше -- социальные жесты представителей другой культуры, чувствует
себя предательски обманутым и оскорбленным. Уже простая неспособность понять
выразительные жесты и ритуалы другой культуры возбуждает такое недоверие и
страх, что это легко может привести к открытой агрессии.
От незначительных особенностей языка или поведения, объединяющих самые
малые сообщества, идет непрерывная гамма переходов к весьма сложным,
сознательно выполняемым и воспринимаемым в качестве символов социальным
нормам и ритуалам, которые связывают крупнейшие социальные сообщества людей
-- нации, культуры, религии или политические идеологии. В принципе вполне
возможно исследовать эти системы сравнительным методом, иными словами --
изучить законы этого псевдовидообразования, хотя такая задача наверняка
оказалась бы сложнее, чем исследование возникновения видов, поскольку часто
пришлось бы сталкиваться с взаимным наложением разных понятий группы, как,
например, национальное и религиозное сообщества.
Я уже подчеркивал, что каждая ритуализованная норма социального
поведения приобретает движущую силу за счет эмоциональной подоплеки. Эрик
Эриксон недавно показал, что привычка к различению добра и зла начинается в
раннем детстве и продолжает развиваться до самой зрелости человека. В
принципе нет никакой разницы между упорством в соблюдении правил опрятности,
внушенных нам в раннем детстве, и верностью национальным или политическим
традициям, нормам и ритуалам, в соответствии с которыми нас формировала
дальнейшая жизнь. Жесткость традиционного ритуала и настойчивость, с которой
мы его придерживаемся, существенны для выполнения его необходимой функции.
Но в то же время он, как и сравнимые с ним жестко закрепленные инстинктивные
акты социального поведения, требует контроля со стороны нашей разумной,
ответственной морали.
Правильно и закономерно, что мы считаем "хорошими" те обычаи, которым
научили нас родители; что мы свято храним социальные ритуалы, переданные нам
традицией нашей культуры. Но мы должны, со всей силой своего ответственного
разума, подавлять нашу естественную склонность относиться к социальным
нормам и ритуалам других культур как к неполноценным. Темная сторона
псевдовидообразования состоит в том, что оно подвергает нас опасности не
считать людьми представителей других псевдовидов. Очевидно, именно это и
происходит у многих первобытных племен, в языках которых название
собственного племени синонимично слову "люди". Когда они съедают убитых
воинов враждебного племени, то, с их точки зрения, это вовсе не людоедство.
Моральные выводы из естественной истории псевдовидообразования состоят
в том, что мы должны научиться терпимости к другим культурам, должны
отбросить свою культурную или национальную спесь -- и уяснить себе, что
социальные нормы и ритуалы других культур, которым их представители хранят
такую же верность, как мы своим, с тем же правом могут уважаться и считаться
священными. Без терпимости, вытекающей из этого осознания, человеку слишком
легко увидеть воплощение зла в том, что для его соседа является наивысшей
святыней. Как раз нерушимость социальных норм и ритуалов, в которой состоит
их величайшая ценность, может привести к самой ужасной из войн, к религиозной
войне. И именно она грозит нам сегодня!
Здесь снова возникает опасность, что меня неверно поймут, как это часто
бывает, когда я обсуждаю человеческое поведение с точки зрения
естествознания. Я на самом деле сказал, что человеческая верность всем
традиционным обычаям обусловлена попросту привычкой и животным страхом ее
нарушить; далее я подчеркнул, что все человеческие ритуалы возникли
естественным путем, в значительной степени аналогичным эволюции социальных
инстинктов у животных и у человека. Более того, я даже четко пояснил, что
все унаследованное человеком из традиции и свято чтимое -- не является
абсолютной этической нормой, а освящено лишь в рамках определенной культуры.
Но все это никоим образом не отрицает важность и необходимость той твердой
верности, с которой любой порядочный человек хранит унаследованные обычаи
своей культуры.



PS Понял, что буду искать "Кольцо царя Соломона" и прочие книги Лоренца.
Tags: братья по разуму, наука
Subscribe

  • Вымирание динозавров

    " Вымирание динозавров. Вымирания связаны с двумя причинами: внутренней (морфофизиологическое состояние) и внешней (абиотическая и био­тическая…

  • Умные тираннозавры

    Листал википедию и увидел там такое: По мнению палеонтолога Ф.Дж.Карри, тираннозавр был в шесть раз умнее большинства других динозавров и рептилий.…

  • Фольклор Озьгородского уезда

    Было у кузнеца семь сыновей: шестеро умных, а один дурень. Пошел раз дурень за водой к колодцу. А колодец глубокий, посерёд дня в нем звезды видать.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments